Что нельзя делать новичку в тюрьме?

Самое сложное время для человека, который находится в тюрьме – первая неделя. За это время «новичок» должен привыкнуть к окружающей обстановке, принять существующие правила и приобрести статус.

С первого шага в камеру он должен зарекомендовать себя так, чтобы его «отсидка» не стала еще большим кошмаром. Учить понятия, шутки, ЧаВо(частные задаваемые вопросы) и лучшие ответы на них можно, но это вряд ли поможет. Лучше запомнить несколько «нельзя».

Нельзя «болтать»

Нельзя «болтать много и не по делу, пытаясь сойти за «своего парня». Не надо давать лишнюю информацию, кроме имени, отчества и причину, по которой «заехали». Нельзя много говорить о себе, особенно в первые дни, когда непонятно, кто есть кто. Давно сидящие – хорошие «психологи», а возбужденный последними событиями новичок может сказать лишнего, за что потом придется отвечать. Если начинают говорить с апломбом, мол «не уважаешь» – это всего лишь провокация, на которую лучше не вестись. Лучше слушать то, рассказывают арестанты, или на тюремном языке, «работать на прием».

Нельзя протягивать руку при первом знакомстве

Нельзя сразу протягивать руку для приветствия в первый день. Пожимать руку можно не всем – «испачкаться» можно так, что потом до конца срока не «отмыться». Разговаривать с «чертями» такими тоже нельзя.

Нельзя «понтоваться»

Нельзя «понтоваться», пытаться выглядеть «матерым». Со временем неопытность станет видно, лучше вести себя естественно. Нельзя материться и использовать производные от мата слова.

Слова, которые нельзя употреблять

Нельзя употреблять некоторые слова. Слова вежливости: «спасибо» – заменить на «благодарю» или «признателен», вместо «пожалуйста» – «по возможности». Нельзя употреблять слово «спросить», потому что в тюрьме оно означает «привлечь к ответу». В тюрьме можно только интересоваться. Нельзя говорить «обидеть», потому что на тюремном языке это означает «опустить». Слово «свидетель» лучше заменить на «очевидец». Не стоит употреблять слово «докажу», лучше «обосную». «До свидания» тоже считается опасным словом вежливости.

Тюремная гигиена

Обычно в тюрьме санузел ничем не огорожен, в целях безопасности, чтобы зэки не могли покончить жизнь самоубийством. Тюремный этикет гласит: необходимо тщательно мыть руки, иначе все ваши и чужие вещи, к которым вы прикоснулись, становятся «запомоенными». А если не вымывший руки человек пожмет руку другому, то другой заключенный может «влепить» за такую обиду. По тюремной гигиене нельзя есть, когда сокамерник справляет свои потребности, и наоборот.

Нельзя играть в карты

Нельзя играть в карты в камере. По законам тюрьмы, долгами считаются только карточные долги, поэтому играть опасно. В любом случае, всегда найдется шулер, который обыграет.

Нельзя брать личные вещи сокамерников

Нельзя брать личные вещи сокамерников без разрешения, даже книгу – иначе не избежать обвинения в краже. А красть » у своих» даже хуже, чем быть в тесном контакте с администрацией. Можно взять то, что лежит на столе, из так называемого «общага», в который нужно будет вернуть то, что было взято.

Нельзя «брать погоняло»

Тот, кто его дал, будет считать должным ему за кличку. А долги в тюрьме лучше не делать – их сложно отдать.

Почему нельзя устанавливать тесные контакты с администрацией

Нельзя устанавливать тесный контакт с администрацией. Иначе сокамерники могут решить, такой человек пишет доносы, и жизнь его станет невыносимой – постоянные оскорбления, изоляция. Заключенные в тюрьмах делятся на три категории: мужики – заключенные, которые работают на производстве, не сотрудничают с администрацией, мирно сидят срок; красные – помощники администрации, стукачи; блатные – не работают, идут на конфликт с администрацией тюрьмы. Есть еще одна «каста» – черти, люди, которые отличаются слабым характером, либо сломались, либо бомжи. И самое нижнее «сословие» — так называемые «опущенные».
Существует 6 «никогда» в тюрьме:
Никогда не оправдываться
Никогда не жаловаться
Никогда не хвастаться
Никогда не обсуждать других
Никогда не просить что-то, если без этого можно обойтись
Никогда не врать.

Я нахожусь за пределами России и готов, если нужно, давать показания в международных инстанциях в пользу Ильдара. Фамилий сотрудников колонии я не помню, но если мне покажут фотографии, я их узнаю.

Но нужно понимать, что это не одна колония, это вся система так работает. 90% ФСИН нужно отправлять под суд. Черные зоны ломают, делают красными. Воровской ход — нельзя сказать, что это хорошо, но в нем есть хоть что-то человеческое по сравнению с красным режимом. Так же и в ИК-7 пытки продолжаются десятилетиями, перестановки начальников никакой роли не играют.

В уголовном мире Карелию очень боятся. Туда направляют на переплавку, ломку воров и авторитетов и вообще любых неугодных. Еще страшнее, чем ИК-7, — карельские «Копейка» (ИК-1) и «Онда» (ЛИУ-4). У нас был один зек, которого к нам перевели с «Онды». Человек всегда смотрит в пол, никогда не поднимает глаза, говорит тихо, односложно. Тень, а не человек.

Многие воровские авторитеты стараются не подниматься на ИК-7. В карантине заставляют всех делать уборку, мыть туалеты — ломают воровские понятия. Большинство ломается, и после этой зоны человек уже не может быть воровским авторитетом. Сильные криминальные личности пытаются остаться в ШИЗО, но там систематически избивают. Например, избиение утром на проверке — это как зарядка. Включают как можно громче «Радио России» — оно орет так, что глушит уши. Чтобы не слышно было криков.

В ШИЗО бьют менты, а не актив. В ШИЗО из заключенных ходит только хозбанда — так называют обслугу. Актив есть в карантине, в зоне. Раньше они носили красные повязки. Когда я сидел, появилось официальное требование упразднить актив, но по факту он остается. Обычно в актив вступают зеки с большими сроками, они очень зависимы от администрации колонии. Я-то привез в зону всего пять месяцев.

Особенно сложно заключенным, за которыми идет «цинк» — приписка в личном деле, что на человека нужно обратить особое внимание. Солженицын, Шаламов всё очень похоже описывают. Единственное, раньше политических гнобили воры, теперь же — актив.

Садизм у тюремщиков в крови. В нормальной жизни эти люди ничего не значат. Вы представьте, работает человек в колонии, живет в этой дыре, целый день проводит за колючей проволокой. Сами сотрудники про себя говорят, что они тоже сидят. Этим людям нравится пытать, ощущать власть, смотреть на то, как перед ними пресмыкаются. Это психология, даже психиатрия. Страшные вещи.

В ИК-7 все поставлено от начала до конца, чтобы сломать человека. Нет ничего, что нормальному человеку может показаться адекватным. По прибытию в колонию мы ночевали одну ночь в ШИЗО. Нас привезли этапом пять человек, повели в душ, дали пять минут помыться ледяной водой. Мылся я и еще один. Остальные, хотя и чистоплотные ребята, не стали в таких условиях мыться.

Перед отправкой в карантин — беседа с операми. В кабинет опера, когда заходишь, с тобой сразу говорят, как с дерьмом. Опера спрашивают, будешь ли ты послушным в зоне. Ты — никто, ноль. Словесные угрозы, хамство, оскорбления в ИК-7 сыпятся с самого начала, как только из автозака тебя вывалили.

На следующий день, когда тебя постригли, ведут в карантин. В карантине очень сильно бьют. Когда мы зашли в локальный участок, уже стояли активисты, они орали: «Быстрее, суки, сволочи…» Всех называют пидорами, петухами. Мент говорит, «не бежать», актив орет «бегом» — провоцируют.

Когда уже подошли близко к бараку, мент сказал, что мы можем бежать. Забегаем с баулами в карантинный барак. Всех поставили у стены в очень неудобной позе: носки, колени, грудь и подбородок прижаты к стене, руки за спиной. Так и пять минут простоять сложно, но если отодвинешься от стены, начинают бить. Всех по очереди отводят, и самый здоровый активист начинает тебя лупить. Как ни удивительно, тут может помочь то, с кем ты сидел. Если сидел с правильными ребятами, которые с тобой отправят весточку, тебя могут и не бить.

В карантине все перемещения бегом, руки всегда за спиной. Подбородок в течение всего дня, когда ты не спишь, должен быть плотно прижат к груди. Исключения — когда ешь в столовой, и мероприятия типа политинформации, когда сажают всех зеков, и зачитывают различные правила отбывания наказания в колонии. В основном в форме запугивания: если сделаешь то-то, тебе будет то-то. Когда стоишь в карантине, всегда пятки и носки должны быть прижаты друг к другу — эту позу тоже какой-то извращенный выродок придумал.

Во всех этих позах тебя могут бить, оскорблять, отвешивать оплеухи, плевать в лицо. И это каждый день. Чудовищная боль в ногах, шее, плечах, все затекает. Нас заставляли бегать по снегу босиком. Кто-то случайно что-то сделал не по форме — избивают сразу всех.

В карантине есть практика: если по «цинку» считается, что за тобой есть нераскрытые преступления, выбивают явки с повинной. Меня, например, сначала избили, а потом сказали: или ты признаешься, или сейчас зайдет пидор, трахнет тебя, и ты с этим дальше будешь жить, уже опущенным. Я сочинил две явки. О том, как некие знакомые якобы убили бомжа, а другие знакомые мне якобы продавали амфетамины. После меня вызывали в оперчасть и злились: «Что ты такое напридумывал!» Но это было уже после, тогда я смог вздохнуть.

Неоднократно общался с людьми, которым на карантине ломали руки, ноги, пробивали черепа. Видел на этапе паренька, который проглотил здоровый железный крючок от кровати, чтобы из ИК-7 отправили на лечение во ФСИНовскую больницу в Медвежьегорске. Отдохнуть! Он ехал уже после операции, ему разрезали живот. Через неделю после карантина в отряде мы пошли в баню, я посмотрел на свои ноги, они все были черные — не зеленые, не синие — такие на них были синяки.

В ИК-7 опускают только по приказу руководства колонии. Ну, или если ты вдруг сам случайно законтачился с опущенным.

Пикет в поддержку Ильдара Дадина

Врачами тех, кто работает в ИК-7, я бы не назвал. Это люди с медицинским образованием, которые решили зарабатывать (не особо хорошо), устроившись в эту колонию. Кстати, в 2011 году в Карелии, как минимум в ЛПУ-2, широко использовали многоразовые шприцы для заключенных. А там и ВИЧ-инфицированные, и больные туберкулезом.

Сидит рядом с тобой дедок, покашливает, как простуженный… Через день смотришь, он в закрытом бараке для туберкулезников, с маской в локалке гуляет.

Две недели ты находишься в кошмаре карантина. Затем я попал в 9-й отряд, в котором потом Ходорковский сидел, но это отдельная история. Я пришел в отряд, бросил баулы. Меня завели в туалет, заставили встать в позу для обыска: тыльной стороной ладони ты ставишь на стену, максимально раздвигаешь ноги и тебя избивают другие зеки, заставляя орать — так, что свои легкие выплевываешь — фамилию, имя, отчество, статью, начало срока, конец срока.

Срабатывает какой-то механизм защиты, ты отключаешься, не чувствуешь боль и ждешь, когда это закончится. Когда избивающие устали, меня завели на второй этаж, в сушилку. И там здоровый зэчара, видимо, боксер, наносил мне удары по корпусу еще минут семь. Я стоял в бушлате, арестантском ватнике. После этого у меня были сломаны ребра.

Мне раньше в спорте ломали ребра, симптоматику этого я знаю. Я пришел в санчасть, попросил, чтобы меня отправили на лечение. На лечение не отправили, но дали какую-то таблетку, после которой была эйфория, будто бы меня героином вставили. Сказали: «Не валяй дурака, никаких тебе рентгенов, больниц, иди и живи, как можешь».

Затем дают попуститься. Другие зеки говорят — «теперь все нормально», дают советы, как себя вести. Как вновь прибывший, по аналогии с «духами» в армии, ты выполняешь все черновые работы. Раньше я только слышал байки про армию, как ломами подметают улицы, тут я видел лом с наваренными гвоздями, чтобы сбивать лед с асфальта. Я ходил со сломанными ребрами, ковырял лед.

Я читал Варлама Шаламова «Колымские рассказы» — на 80% ничего не изменилось. Да, идет технический прогресс — поставили унитазы и телевизоры, но человек по-прежнему там, как скот. Как и во времена Шаламова, я работал с тачкой, кайлом и лопатой, условия труда — тяжелейшие.

Как убирают снег с локального участка: берется огромный прицеп от Камаза, его закидывают снегом, а потом впятером толкают по территории зоны в специальное место, и так — всю зиму. Как Шаламов описывал сугробы под мачту городского освещения, такие и мы делали: когда десяток зеков с разных участков становятся лесенкой и друг другу кидают снег.

Со мной работал гражданин Китая, маленький, безобидный мужичок, не понимал по-русски. Он был избит активом за отказ делиться посылкой, ему порвали селезенку. Ночью его в тяжелом состоянии вывезли в гражданскую больницу города Сегежи. Где его оперировали точно, я не знаю, вернулся он, когда я был уже в другом отряде, после прибытия Ходорковского. Я надеялся, что его отправили на другую зону и огорчился, увидев его снова.

После происшествия администрация пыталась повесить сначала избиение на меня, потом на других зэков. Поднимали нас ночью, мы стояли в коридорах барака в нижнем белье часами, нас водили в кабинет к начальнику отряда поочередно, не давали спать. Прощупывали слабину, кто согласится с одним из предложенных вариантов администрации — упал сам, или кто побил. Мы тогда копали глубокую траншею вместе с китайцем и еще четырьмя зэками: замерзли трубы на промке, между лесопилкой и каким-то цехом, надо было разморозить.

Поэтому когда ментам не удалось на меня повесить китайца (парни отказались писать на меня такие показания, к счастью, и я в отказ пошел, иначе накрутили бы мне срок), менты попытались нас уговорить, что он у нас упал на работе. Но опять у них не вышло. Я не знаю, что они придумали, как-то замяли. Я тогда представил, что если бы я оказался в китайском лагере, зэком… Такой ужас меня овеял, появилось искреннее сочувствие к этому маленькому и смелому китайцу.

Если проштрафишься, идет унижение через уборку туалета. Двухсотлитровую бочку наливают горячей водой, разбавляют мылом, делают мыльную пену. В туалете на барак на 200 человек затыкают дырку слива в полу и разливают эту пену. Ты должен руками собрать пену в унитазы, а воду — тряпкой. И так — несколько раз. В колонии жуткая грязь.

Важный человек в отряде — это завхоз. Он может либо нормально работать, либо прогибаться под ментов и устраивать кровавое месиво. За пару лет до того, как я сел, в ИК-7 двое зеков, может быть, опущенных, насмерть забили завхоза.

Передач зеку положено 20 килограмм в два месяца. С этой передачи ты обязан выплатить «взнос» завхозу своего отряда, примерно треть. Но зависит, насколько ты в хороших отношениях с завхозом, могут забрать больше, а то и почти все. Также наседают и другие активисты, клянчат сладкое и сигареты. Откажешь — могут избить и забрать или будут постоянно направлять на самые тяжелые работы.

В магазин еще надо записаться, чтобы попасть. Записывает актив, само собой, у каждого отряда свой день, как и на звонки. Записывают строго за что-то: продукты, сигареты. Подходит завхоз, а потом вылавливают тихонечко активисты по очереди, каждый просит то пачушку сигарет, то кулечек конфет, то пачушку чая. В итоге, чтобы не создавать себе проблем, тратишь чуть ли не половину месячных денег на актив. И если завхоз тебе реально помогает, то другие активисты, как правило, занимаются чистым вымогательством.

Люди настолько запуганы, что стучать считается нормой. В зоне постоянно ждешь времени сна, возможности закрыть глаза. Постоянная усталость, уборка снега в насквозь сырых ботинках, постоянное недоедание — все зеки постоянно ходят с голодными глазами. Идет прямо охота за шоколадом, чаем, сигаретами. Жуткое зрелище: ты пьешь чай с печеньем, рядом сидит человек, осужденный по 159-й статье (мошенничество — ). Видно, что это тихий интеллектуал, который просто с кем-то не поделился. Человек порядочный, воспитанный, но забитый донельзя. Это ужасно, когда взрослый человек, у которого семья, дети, сидит и умоляет тебя дать ему две печеньки.

За любую провинность в колонии либо избиение, либо ШИЗО. ШИЗО боятся все. От условий там — вскрываются. Попасть в ШИЗО можно за то, что не поздоровался с любым ментом, менту не понравилось, как пришита бирка/форма одежды, дал/взял сигарету/какую-либо вещь у другого осужденного, замешкался где-либо, обогнал мента, просто не нравишься какому-либо менту.

Начальник ИК-7 Сергей Коссиев на отдыхе

Происходит огромное количество подстав, как от актива, так и от ментов. Приходится вилять, как ужу. Например, на промзоне и подсобных участках работают зэки, им зачастую не хватает того или иного инструмента. Менты требуют их изготавливать кустарным методом, ибо покупать инструмент уж точно никто не будет. Зэки делают. Оставляют на рабочем месте, причем аккуратно убирают. А ночью идет мент с обходом, и все забирает как «запрещенку» (тяпки, лопаты, пилы, самодельные приспособления для труда (каменный, сука, век!)), и составляет рапорт о нарушении. А начальство потом решает, кто уедет в ШИЗО, а кто просто выговор получит, и прощай работяге УДО. Одновременно требуют работать и делают все, чтобы работать было невозможно.

Самый приближенный к ментам отряд — это пятый. Это и есть хозбанда, как в СИЗО. Они в ШИЗО рулят, из пятого отряда набирают актив в карантин. В комнатах длительных свиданий тоже зэк из пятого, он там за порядком следит. Родственники привозят огромное количество еды, и за трое суток заключенный вместе с родней просто не могут все съесть. Я, например, сходу съел целую курицу копченую и большой торт, так хотелось есть, и не хватало глюкозы и белка. Вся лишняя еда отдается этому зэку, я отдал ему все несъеденное, все в упаковках. Я думал, что он это делит со своими собратьями зэками, ан нет: неоднократно видел, как этот зэк таскает здоровые сумки (после свиданий) в оперчасть! И выходит уже пустой. Мне не нужно других доказательств, что оставшуюся еду растаскивают по домам лагерные опера.

Все, что сейчас всплывает в прессе, рассказы бывших заключенных ИК-7, — это абсолютная правда.

Для 150 осужденных нацболов 14 сентября будет «профессиональным» праздником.
Фото Евгения Зуева (НГ-фото)

Созданный активистами запрещенной Национал-большевистской партии «Союз заключенных» планирует каждый год 14 сентября проводить День солидарности заключенных. Начать нацболы хотят в этом году, не дожидаясь реакции властей на свою инициативу. Впрочем, как выяснила «НГ», хотя соответствующие листовки от имени НБП уже распространяются, к государству ликвидированные по суду радикалы еще даже и не обращались.

Напомним, что в России есть День политзаключенных, который также еще называется и Днем памяти жертв политических репрессий. И, например, в Москве демократические и правозащитные организации 30 октября традиционно митингуют у Соловецкого камня на Лубянской площади. Однако в НБП считают, что должна быть дата памяти всех содержащихся под стражей россиян. Интересно, что в прошлом году активисты движения «Другая Россия», в котором нацболы играют заметную роль, предлагали передвинуть день политзаключенных на 12 августа. Причем никаких разумных объяснений такому предложению не было дано.

Интересно, что и сейчас никакой привязки к конкретным событиям, когда-либо случившимся 14 сентября, нацболы не выдвигают. Источники «НГ» в их организации уверяют, что дата была выбрана случайно, по принципу – «пока еще тепло». Напомним, что «Союз заключенных» (СЗ) при НБП – такая же молодая организация, как и сама идея праздника для всех зэков страны. О создании СЗ нацболы объявили на своем съезде в июле этого года. Одновременно с этим и было решено ежегодно проводить День солидарности заключенных. Официального обращения к властям о регистрации праздника пока не было. Документально положение о празднике оформлено только в резолюции съезда заключенных. По словам члена «Союза заключенных» Натальи Черновой, подобное обращение нацболы все-таки подготовят. «Но мы почти уверены в том, что эти попытки не увенчаются успехом – не так-то просто договориться с государством о чем-нибудь», – сказала она.

Соберутся бывшие заключенные на площадке перед входом в парк Горького. Так как «Союз заключенных» изначально был задуман как правозащитная организация, на митинге нацболы выдвинут ряд требований. Судя по тексту листовок, которые организаторы заблаговременно поместили у себя на сайте, собравшиеся будут ратовать за «широкую амнистию», «освобождение политзаключенных» и отставку главы Федеральной службы исполнения наказаний Юрия Калинина. Также одно из требований – «ввести в план преддипломной практики студентов, специализирующихся на уголовном праве, обязательное временное пребывание в действующих СИЗО». «Прежде чем отправлять людей за решетку, нужно знать, что собой представляет тюремная жизнь. А сегодня судьи и прокуроры дают гигантские сроки, когда сами этого и не нюхали», – пояснила бывшая заключенная Наталья Чернова. Проводя День солидарности заключенных, нацболы преследуют и более реальные цели: чтобы на митинге бывшие осужденные могли встретиться с родственниками тех, кто еще находится в местах лишения свободы, и рассказать им о том, в каких условиях живут их родные. Нацболы уверяют, что у многих людей нет связи с близкими, сидящими в тюрьмах, и увидеться с их сокамерниками – это для них едва ли не единственная возможность узнать об их судьбе.

А вот российские правозащитники явно смущены формулировкой, с которой выступают инициаторы проведения праздника зэков 14 сентября. «Если исходить из того, что заключенные – это люди, нарушившие закон, то название этой даты можно перефразировать как День солидарности нарушителей закона. Согласитесь, говорить об официальном принятии подобного названия даже не нужно», – утверждает руководитель Московской Хельсинкской группы Людмила Алексеева. Она негативно прокомментировала и одно из требований «Союза заключенных» – преддипломное пребывание в СИЗО для студентов-юристов. «Слишком экзотическое предложение, такой практики нет ни в одной стране мира. Я бы его не поддержала», – сказала Алексеева в беседе с корреспондентом «НГ».

«Разве нормальный человек может придумывать пытки? Это чистый садизм»

Конец октября в России ознаменован странным стечением дат. 30 октября — день памяти жертв политических репрессий, символом чего является ГУЛАГ, а 31 октября — профессиональный праздник работников СИЗО и тюрем. Получается некоторый парадокс. Несмотря на то, что политические репрессии признаны и подлежат осуждению, в современной России продолжает сохраняться система, унаследовавшая черты ГУЛАГа. Сможет ли она однажды стать исключительно исправительной системой, а не местом, где за высоким забором процветает произвол и садизм и сами тюремщики становятся преступниками? Об этом Znak.com беседует с председателем межрегиональной общественной организации «Комитет против пыток», членом Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека Игорем Каляпиным.

Znak.com

«Самое печальное, что не удалось изменить за все годы реформ, — это субкультура надзирателей»

— На ваш взгляд, в чем причина несовременности пенитенциарной системы России? Вроде бы с конца 80-х эта система стала открываться, но что-то потом пошло не так. Что именно?

— Если в начале 90-х все государственные чиновники были настроены на то, что нужно учиться жить и работать по-другому, прежде всего были настроены на восприятие каких-то западных моделей, то к «нулевым» все эти процессы остановились. Я склонен это связывать с тем, что начали расти цены на углеводороды. И уже не так стало важно, как работает экономика, как живут люди и так далее. Появились реваншистские настроения: нам Запад не нужен, нечего нас учить, у нас свой путь, мы сами с усами. Это была общая тенденция, которая коснулась всех сфер жизни в России. В том числе это коснулось и тюрьмы.

Соответственно, вспомнили старый советский опыт о том, что осужденные должны быть не просто ограничены в свободе, но должны испытывать муки.

Сотрудники ФСИН — это те люди, которые должны обеспечить строгую изоляцию заключенных от внешнего мира, и не надо им там никаких правозащитников, наблюдателей, журналистов и так далее. То есть произошел возврат к старым гулаговским традициям.

— Но есть же Совет по правам человека при президенте, есть масса правозащитников, ваш комитет. Есть интернет, куда время от времени попадают кадры пыток из тюрем. Как сейчас обстоят дела?

— Из всех силовых структур тюремная система претерпела изменений больше всех. Она действительно значительно гуманизировалась. Хотя прежде всего это коснулось материально-бытового аспекта. Если сравнить условия содержания сейчас и в начале 90-х, то это совершенно разные вещи. То, что тогда было нормой, вы сейчас не найдете даже в качестве какого-то эксцесса. То есть условия содержания улучшились радикальным образом.

Что касается открытости пенитенциарной системы, то ее стало меньше. Хотя ФСИН все равно остается, если не открытой, то наиболее готовой к сотрудничеству. Нельзя сказать, что эта служба устроена так, что туда нельзя совсем зайти. Что-то удается рассказать, что-то удается решить. Те же общественные наблюдательные комиссии хоть и в изуродованном виде, но все еще существуют. Потенциал реформы во ФСИН был достаточно высокий. И та последняя команда, которая была во главе с Геннадием Корниенко, показала свою эффективность. Во главе системы поставили людей, которые ранее никакого отношения к тюрьме не имели. Но, тем не менее, все эти начинания год от года слабеют, и постепенно тюремная система снова становится закрытой.

Самое печальное, что не удалось изменить за все годы реформ, — это субкультура, которая существует среди надзирателей. Про тюремную субкультуру осужденных знают все. А про субкультуру надзирателей немногие.

Практически все сотрудники пенитенциарной системы ею поражены. На мой взгляд, с этой субкультурой практически невозможно бороться. У нас все учреждения ФСИН — это наследство советской системы. Все они находятся где-то у черта на куличках, разбросаны по лесам, удалены от очагов цивилизации. Сотрудники колоний — это зачастую представители династий, то есть эта субкультура передается из поколения в поколение в семьях тюремщиков. Это создает эффект замкнутости системы, все эти сотрудники живут в своем мирке.

У них у всех есть свои представления о том, как надо нести эту службу. Зачастую эти представления не имеют никакого отношения к закону. Переубедить их практически невозможно. Все то же самое касается других контролирующих служб. У них там свой прокурор по надзору, который зачастую живет в соседнем поселке. Он годами проверяет одни и те же учреждения, всех в тюрьме знает, он вместе с начальниками тюрьмы ходит на охоту и рыбалку. Понятно, что в такой ситуации ни о какой эффективности надзора речи идти не может. Заменить там кого-то тоже невозможно, никто же не мечтает поехать служить в лес за 200 километров от областного центра и провести там большую часть жизни. Это делает эту систему практически непригодной к реформированию.

Как пытают в российских тюрьмах

— Какие нарушения прав заключенных и арестованных чаще всего сегодня распространены?

— Осужденного могут лишить передачи или свидания. Эти нормы предусмотрены уголовно-исполнительным кодексом. Другое дело, что они зачастую применяются незаконно и произвольно. Просто потому, что какой-то осужденный что-то не так сказал гражданину начальнику.

Или вот еще. Например, человека могут поместить в штрафной изолятор. И когда у него заканчиваются максимально положенные 15 суток, ему могут дать еще аналогичный срок, а затем еще раз. Я знаю людей в колонии, которые месяцами не выходят из штрафных изоляторов. То есть, по сути, человека незаконно помещают на тюремный режим. При этом в данном изоляторе могут отключать отопление для усиления воспитательного эффекта. Представьте, если на улице зима. Как только приходит какая-то проверка, то все восстанавливают.

Или можно сделать в камере неудобную табуретку. Например, на 15 сантиметров ниже. И через час сидения на ней у человека начнет болеть спина. А это единственная мебель там. Кажется, мелочь. Но на самом деле это приносит настоящие страдания. Орудия пытки в тюрьме можно сделать из чего угодно.

Znak.com

Если говорить про всякие изощренные издевательства, то это подвешивание на решетках. Или включают издевательскую музыку на полную громкость. Если заключенный в тридцатый раз на полной громкости слушает «Голубую луну», то понятно, что нервы уже сдают и человек бьется в истерике. Я уже не говорю про банальные избиения, которые мы видели в Ярославле, когда человека колотили по пяткам.

Еще одна практика пыток — это использование одних осужденных для расправы над другими. Могу привести пример из Оренбургской области. Там осужденный писал жалобы на то, что его и других осужденных нормально не лечат. И вот за это он, как говорится, был опущен. Сначала его били за эти жалобы, и он, не выдержав, попытался совершить побег. После чего ему придумали вот такую экзекуцию. Замначальника колонии завел его в штрафной изолятор, где так называемые «активисты» сильно избили его, а потом свершили то, что было квалифицировано как насильственные действия сексуального характера. Руководил всем этим безобразием начальник колонии в присутствии еще порядка 15 сотрудников колонии. Замначальника снимал это на камеру, чтобы потом показать эту запись другим осужденным и тем самым провести с ними «профилактическую» работу: будете себя плохо себя вести, с вами будет то же самое. Такое случается достаточно часто. И никакая прокуратура это не выявляет. И никакие жалобы, которые потом эти бедолаги пишут, не приводят к возбуждению уголовных дел, потому что там все свои.

— Надзиратели находят оправдание своей незаконной деятельности: это способ остановить особо зарвавшихся зэков. За что люди подвергаются пыткам? Возможно, это злостные нарушители тюремных правил?

— Какие там проступки бывают? Например, человека третий раз поймали с расстегнутой верхней пуговицей на построении. Может быть, он забыл или таким образом протестует, но в любом случае за это существует наказание, предусмотренное законом. Ему можно объявить выговор или поместить в ШИЗО на несколько дней. А его объявляют отрицательно настроенным и отправляют в ШИЗО на полгода. Или уже приведенный пример. Законно ли было опустить человека за то, что он писал жалобы о том, что его не лечат? Нет. Я уверен, что тюремщики в данном случае совершают более тяжкое преступление, чем осужденный, который не застегнул пуговицу.

— Каковы сегодня масштабы пыток в правоохранительных органах и, в частности, в ФСИН?

— Это не поддается статистике. Жалоб много и меньше не становится. И, пользуясь случаем, хочу сказать, что в последнее время стало принято говорить, что пытки прежде всего связаны с ФСИН. Я вам могу точно сказать, что мы получаем гораздо больше жалоб на пытки в полиции. Там однозначно бьют чаще. И это при том, что после избиения в полиции люди обращаются реже. Почему так? Потому что в колонии осужденного избивают с целью наказания или мести, как, например, в Ярославе осужденный обозвал сотрудника псом и его решили проучить. У полицейских задача практичная: им нужно получить показания, заставить кого-то сознаться в преступлении. У них палочная система, и другого выхода, чтобы выполнить план, нет.

— В последнее время в Сеть просачиваются видеосъемки с пытками заключенных, затем возбуждаются уголовные дела. Насколько это влияет на изменение ситуации?

— Хотя это и капля в море, но свое дело она делает: кого-то это ужасает, появляются публикации, кого-то из тюремщиков наказывают. Хоть какое-то давление идет на руководство ФСИН. Я думаю, если бы завтра мы могли узнать обо всех избиениях, то в нашем беспробудно дремлющем обществе даже произошел бы какой-то взрыв.

— Вообще, на ваш взгляд, есть ли в обществе сочувствие тем, кто сидит в тюрьмах? Может быть, одна из причин того, что ситуация не меняется десятилетиями, это одобрение жестокости в самом обществе? Не зря недавно большинство участников опроса на странице Госдумы в соцсети выступило за возврат смертной казни. «Горбатого могила исправит» — это русская поговорка.

— Люди в России в большинстве своем достаточно жестокие и озлобленные, вы правы. Но такое отношение присутствует до тех пор, пока это не коснулось тебя или кого-то из твоих близких. Как только начинается личная история, отношение сразу меняется. Люди начинают вспоминать, что у нас следствие работает из рук вон плохо, сплошь и рядом судебные ошибки, а оправдательных приговоров нет. У нас судьбу человека зачастую определяет какой-нибудь сержант полиции, которому ты случайно под руку попался. И никакой следователь с тобой разбираться не будет и тебя не оправдает. И те, кто еще вчера ратовал за возврат смертной казни, начинают говорить, что у нас никуда не годная следственная система. Так что эмпатии в российском обществе действительно не хватает, но все меняет случай.

Znak.com

— Что бы вы могли сказать о рядовых сотрудниках ФСИН, это, вообще, нормальные люди или наблюдается некая профессиональная деформация?

— Профессиональная деформация в такой системе неизбежна, несмотря на отдельные случаи. И это не просто профессиональная деформация, а профессионально-бытовая. Человек, который работает в колонии, он и живет в колонии. Где колония, рядом и поселок, где живут тюремщики и их семьи. И в такой среде человек варится постоянно. 24 часа он чувствует себя надзирателем.

Есть и те, кто туда идет потому, что там можно безнаказанно проявлять свои садистские наклонности.

Разве нормальный человек может придумывать различные пытки? Например, «музыкальную шкатулку», которую мы видели в Челябинске. К коробке приделывают автомобильные динамики, саму коробку надевают на голову человеку и включают на полную громкость музыку или сирену. А сам осужденный в это время привязан к батарее. Все это не имеет отношения ни к закону, ни к желанию наказать наглого зека. Это чистой воды садизм.

— Но есть примеры, когда сотрудников ФСИН самих сажают за различные преступления. Разве это не способно остановить их сослуживцев?

— Нет, тюремщики делают из этого совсем другие выводы. Вот он попался, значит, надо быть осторожным, никому ничего лишнего не говорить, не показывать, все скрывать, чтобы не попасться самому. Но менять себя и среду никто из ФСИНовцев не собирается. А значит, надо все делать для того, чтобы в тюрьмы пореже приезжали правозащитники, адвокаты, журналисты и так далее. И потом давайте прямо скажем: за что чаще всего сажают тюремщиков? Не за нарушение прав заключенных, а за коррупцию. За пытки и бесчеловечное отношение надзирателей сажают крайне редко. Сейчас в тюрьме сидит примерно миллион человек и столько же тюремщиков. И что мы знаем про этот мир, и как часто про него что-то пишут? Да практически ничего.

— Что бы вы предложили для модернизации пенитенциарной системы в России?

— В целом нужна целенаправленная материально-финансовая реформа, которая будет осуществляться 20-30 лет. Опасаюсь, что с уходом Корниенко у нас вообще всякие изменения в пенитенциарной системе исчезнут, все усилия будут направлены лишь на то, чтобы не было скандалов и никто ничего не знал. При этом у нас хорошее законодательство, но оно систематически не исполняется. Поэтому я бы предложил усилить общественный контроль за данной системой, за тем, как тюремщики следуют закону. Если бы наши замечательные Общественные наблюдательные комиссии не гнобили, не пытались бы в них заменить правозащитников на всяких замечательных ветеранов наполеоновских войн, которые приезжают в колонию попить чаек с начальником, то общественный контроль постепенно привел бы в порядок эту систему. У нас бы и прокуратура сразу стала хорошо работать. Если прокурор не выявил каких-то нарушений при проверке, а через три дня вслед за ним приехала ОНК и нашла нарушения, то ему ничего не останется, как только их признать. У нас огромная армия чиновников, которая должна вскрывать все эти нарушения, но они фактически занимаются их сокрытием. Сейчас, на мой взгляд, общественный контроль сворачивают, потому что у тюремщиков не получается договориться с общественниками. А со своим прокурором — другое дело.

— На ваш взгляд, есть что отмечать сотрудникам ФСИН 31 октября?

— Может быть, есть отдельные добросовестные сотрудники ФСИН. Но в целом нечего отмечать. Система находится в бедственном положении. ФСИН — это явно не тот институт, которым может гордиться российское государство и общество.

«Нужно запугать население, отбить у него всякую охоту к выражению своего мнения»

— 30 октября в России — это день памяти жертв политических репрессий. Насколько оправдано называть сегодняшние административные и уголовные дела против протестующих и пишущих против власти «политическими репрессиями»? Тем более президент России как-то заявил: «Сейчас же не 37-й год — что хочешь, то и говори, тем более в интернете, «черный воронок» за тобой завтра не приедет. Чего прятаться-то?» Так ли все плохо?

— Это, безусловно, политические репрессии. Конечно, пока это далеко не тот масштаб, который был в сталинские времена. Цель у этих репрессий несколько отличается от периода «большого террора». Тогда была еще и экономическая задача: нужно было кому-то работать на великих стройках, поэтому нужна была армия рабов.

Сейчас армия рабов не нужна, но нужно запугать население, отбить у него всякую охоту к выражению своего мнения.

Есть еще одна важная черта. Эти репрессии носят абсолютно случайный характер. Если вы пошли на митинг протеста, то необязательно что-то выкрикивать или оказывать сопротивление полицейскому. Репрессии сегодня носят характер рулетки — вам просто не повезло и вот вы в автозаке и можете получить реальный срок лишения свободы. Такая случайная выборка запугивает большое количество людей.

Znak.com

— Помнится, в 2017 году в день открытия памятника жертвам политических репрессий — «Стены скорби» — Людмила Алексеева, обращаясь к Путину, заявила: «Хватит всяких запретов! У нас уже запрещено более чем нужно, для того чтобы можно было свободно дышать. И не нужно, чтобы для этого приходилось бежать из своей страны. Надо изменить отношение власти к гражданам. Нас нужно убеждать, а не запугивать». Алексеевой уже нет, а что с репрессиями, что изменилось за это время?

— На мой взгляд, с тех пор ситуация стала хуже. Дурных запретов стало больше. И это скорее демонстративные запреты, чем способные что-то отрегулировать. Нам, правозащитникам, не удается переломить этот тренд.

— Тогда напрашивается вывод, что Совет по правам человека — это декоративный орган, если ситуация становится только хуже. Так ли это?

— В некотором смысле это так. Но по крайней мере, СПЧ генерирует очень много разных сигналов, которые совершенно точно раздражают власть и оказывают на нее давление. Соглашусь с тем, что не все наши рекомендации выполняются. Но при этом кому-то из чиновников от СПЧ за последнее время сильно досталось, и они недовольны нашей деятельностью. Но при всех минусах этого органа есть и весомый плюс: мы время от времени имеем возможность задавать неудобные вопросы президенту. А он вынужден на эти вопросы публично отвечать. И кроме встреч с президентом, мы периодически встречаемся с руководителями ведомств в регионах, имеем возможность и там что-то говорить.

Игорь Каляпин

— Как оцениваете фигуру нового главы СПЧ Валерия Фадеева?

— Я его не знаю. Но то, что он заявил о приоритете неких социальных прав в ущерб политическим правам и свободам, настораживает. Если СПЧ изменит содержание своей работы, согласно данной установке, то в этом не будет ничего хорошего. Я, по крайней мере, останусь заниматься тем, чем я занимаюсь сейчас. В составе СПЧ или за его рамками как глава Комитета против пыток.

— Вообще, вам уютно работать в этой системе?

— Большинство людей, которые работают в СПЧ, это мои единомышленники. В том числе и те, кто вынужден был покинуть СПЧ, — это Федотов, Шульман и Морщакова. Они действительно занимались отстаиванием прав человека, говорили вещи неприятные многим чиновникам. Но мне с ними было уютно. Это не значит, что с их уходом СПЧ пришел конец, как пишут в некоторых СМИ. Оставшиеся члены СПЧ — достойные люди. Будем продолжать работать.

Как новый глава СПЧ Валерий Фадеев делал карьеру около Кремля

Что касается власти, то для нее, естественно, профессия правозащитника неприятна. Она вынуждена нас терпеть. Наверняка представители ФСИН предпочтут меня не видеть на заседаниях в администрации президента. Возможно, что они попытаются меня выдавить из состава СПЧ. Приятно ли президенту меня слушать? Наверняка и ему иногда неприятно. Михаилу Александровичу Федотову порой иногда приходилось даже сдерживать мой порыв. Но это не значит, что нужно отступать. Проблема нарушения прав заключенных глубоко укоренена в нашей системе, и кто-то должен серьезно ею заниматься.

Хочешь, чтобы в стране были независимые СМИ? Поддержи Znak.com

Поделись Автор

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *